История ДнепроГЭС: строительство и мифы

В советскую эпоху строили с размахом, и среди таких проектов были объекты, которые стали символами времени. Один из самых известных — ДнепроГЭС: детище первых пятилеток и один из главных знаков большой энергетики на Днепре.

ДнепроГЭС (Днепровская гидроэлектростанция) — одна из ключевых станций Днепровского каскада. Она расположена в Запорожье, ниже бывших днепровских порогов, и входит в структуру компании «Укргидроэнерго».

Сегодня ДнепроГЭС редко воспринимают как энергетический рекорд: на фоне крупнейших мировых станций его показатели выглядят скромнее. Для сравнения, китайская ГЭС «Три ущелья» давно введена в строй и считается одной из самых мощных в мире, а американская ГЭС «Дамба Гувера», запущенная в 1936 году, стала не только инженерным событием, но и туристическим магнитом. При этом ДнепроГЭС — объект не менее знаковый: просто его воспринимают иначе и, возможно, куда менее «празднично». Для многих это памятник эпохе, к которому относятся без прежнего восторга — будто время ушло и вместе с ним ушла привычка смотреть на такие сооружения как на чудо.

Мифы, слухи и первые проекты

История строительства ДнепроГЭСа действительно захватывающая — и вокруг неё много легенд. Одна из популярных версий утверждает, что ещё в 1905 году инженер Генрих Графтио подготовил проект станции, и документ якобы оказался у императора Николая II. Но царская власть, как рассказывают, не оценила перспективы гидроэнергетики.

Сам по себе такой сюжет не выглядел бы сенсацией, если бы не другой эпизод: в 1913 году епископ Самарский и Ставропольский Симеон, обращаясь к графу Орлову-Давыдову, писал о «прожектёрах» и инженерах, которые замышляют плотину и электростанцию, и называл это «крамолой». В письме звучала тревога: речь шла о земле, традициях, святынях и страхе перед тем, что «старый порядок» будет разрушен.

Почему подобные проекты вызывали такую реакцию? Одна из причин — неизбежное затопление территорий: при больших гидростройках под воду уходили не только поля и поселения, но и кладбища, храмы, старые дороги. Для людей начала XX века это выглядело не просто как «цена прогресса», а как кощунство. В этом контексте и отказ от масштабного проекта объясняли не только экономикой или политикой, но и отношением общества к самой идее затопления.

При этом ранний замысел Графтио, если пересказывать его в общих чертах, предполагал несколько последовательных плотин и затопление меньшей площади. Однако вскоре началась совсем другая эпоха — и масштабы решений изменились.

План ГОЭЛРО и рождение идеи «гиганта»

В 1920 году Глеб Кржижановский возглавил комиссию по плану ГОЭЛРО — первой крупной программе электрификации страны. План рассчитывали на 10–15 лет: предполагалось построить десятки районных электростанций общей мощностью около 1,75 млн кВт, включая несколько гидростанций. Судя по описаниям и логике того времени, «супергигант» уровня ДнепроГЭСа в первоначальных расчётах не выглядел обязательным пунктом.

Отсюда и вопрос: когда именно появилось решение строить одну плотину огромной высоты, ради которой нужно было затопить не только кладбища и церкви, но и поселки, поля и целые участки привычной жизни? Вокруг этого перехода от «плана» к «символу» и возникло множество версий.

Заседание политбюро: легенда и реальность

В поздних описаниях часто встречается красивая сцена: зимой 1927 года, на специально созванном заседании политбюро ВКП(б), решали судьбу строительства. По одной из популярных версий, спор якобы был только об одном — строить своими силами или привлекать иностранные фирмы. Дискуссия затянулась, и в какой-то момент Сталин обратился к строителям с вопросом, что они думают. Начальник строительства Шатурской ГРЭС Александр Винтер, как рассказывают, ответил: «Нужно строить своими силами». После чего прозвучал итог: «Хорошо, будем строить сами».

Легенда эффектная, но если рассуждать прагматично, возникают вопросы. О чём тогда спорили так долго? О том, где закупать турбины? О том, кого приглашать консультировать? О том, какую часть работ отдать иностранным подрядчикам? Тем более что на ДнепроГЭСе в итоге использовали зарубежные решения и оборудование, а шеф-консультант Днепростроя полковник Хью Купер действительно работал на проекте и был отмечен советской наградой.

Есть и ещё один штрих: в подобных пересказах почему-то чаще ссылаются на мнение Винтера — специалиста-организатора строительства, — а не на автора инженерных концепций Генриха Графтио. Между тем Графтио был заметной фигурой своего времени и известен целым рядом проектов, включая работы, связанные с электрификацией железнодорожной инфраструктуры.

Одна плотина вместо трёх

Если отложить «красивые рассказы», то суть обсуждений могла быть куда более конкретной: строить несколько плотин или одну, но колоссальную. В такой логике спор разворачивался вокруг масштаба затопления и будущей конфигурации станции. Графтио отстаивал вариант последовательных сооружений, но предпочтение отдали проекту одного гигантского узла — ДнепроГЭСа. Автором этой версии проекта называют ученика Графтио — Ивана Александрова, которого назначили главным инженером Днепростроя. Руководителем строительства стал Александр Винтер.

Почему ставка была сделана именно на «одну громадину»? Кажется логичным предположить: она должна была дать больше энергии. Но в описаниях той дискуссии встречается и обратная мысль: вариант Графтио обещал на треть больше электроэнергии, мог быть дешевле и проще в реализации, а задачу судоходства несколько плотин решали бы не хуже одной. Тогда выходит, что решение могло быть обусловлено не только расчётами, но и символикой — желанием создать объект, который впечатляет масштабом и внешним обликом.

Не случайно в воспоминаниях и исследованиях подчёркивают: к тому, как станция будет выглядеть снаружи, относились весьма внимательно — как к витрине эпохи.

Архитектура, спор вокруг внешнего вида и «каменный фасад»

В популярных буклетах ДнепроГЭС нередко называют архитектурным шедевром и связывают его образ с именем Виктора Веснина — одного из ключевых представителей советского конструктивизма. Но если судить строго по художественным критериям, длинный симметричный фасад, облицованный рустованным камнем, выглядит скорее компромиссом между конструктивистской логикой и «монументальной» эстетикой, которую любила власть.

В историю вошла и резкая фраза Хью Купера, который, как передают, крайне негативно оценивал один из вариантов проекта. Существует мнение, что именно острота подобной критики могла повлиять на решения комиссии, которую возглавлял Авель Енукидзе: в итоге выбрали проект Веснина, но по ходу реализации внесли коррективы, включая каменную облицовку. Этот материал в ту эпоху действительно часто воспринимали как знак «солидности» и долговечности, а не просто декоративный приём.

Первые дни стройки и «бытовая революция» на берегу

8 марта 1927 года первые строители прибыли в Запорожье. А уже через неделю на правобережной скале Любви, где позже разместился машинный зал, подняли красное полотнище с надписью «Днепрострой начат!».

Здесь уместно отдельно сказать о роли Александра Винтера. По воспоминаниям и описаниям, он начал с бытовых вопросов — и это было не «мелочью», а условием выживания стройки. На правом берегу построили общественную столовую на восемь тысяч обедов в день, оборудование для неё закупили в Германии. К 1928 году появились поселки для строителей на обоих берегах. Возвели сотни домов, бараков и общежитий, амбулаторию, фильтрационную и пожарную станции, театры (летний и зимний), школу, детский сад и другие объекты.

Винтера часто описывают как прямого и резкого человека: он ходил в высоких сапогах, везде заглядывал, проверял руками, придирался к деталям, устраивал разнос за беспорядок. Отдельная тема — борьба с пьянством: он добивался запрета продажи водки, а когда за ней начали ездить в окрестные сёла, отправил телеграмму правительству УССР с просьбой ограничить торговлю во всём районе. По рассказам, семьи у него не было, а на ДнепроГЭСе он заметно постарел и поседел.

Кто строил ДнепроГЭС и какой ценой

В описаниях нередко подчёркивают, что к строительству ДнепроГЭСа не привлекались заключённые. Но из этого вовсе не следует, что рабочие могли свободно уйти в любой момент. По факту дисциплина была жёсткой, а положение многих людей — зависимым. На старте условия могли казаться терпимыми, но численность работников росла стремительно. Если в ноябре 1927 года на стройке было около 13 тысяч человек, то к октябрю 1931 года — уже порядка 43 тысяч, а в 1932 году упоминается цифра 63 тысячи (не считая семей). В результате бытовые условия для огромной массы людей стали крайне тяжёлыми.

О тяжести труда спорить почти бессмысленно: это была стройка, где многое делали вручную и в экстремальном режиме. Внутри сооружения есть потерны — бетонные тоннели, и то, что сегодня они почти не пропускают воду, говорит о качестве работ. Но качество обеспечивалось в том числе изнурительным трудом: бетон месили ногами круглый год. Иностранные консультанты, как рассказывают, даже заключали пари — сколько выдержит человек на такой работе. Для сравнения: на строительстве «Дамбы Гувера», где уже активно применяли механизацию, официально зафиксированы десятки погибших рабочих. Сколько людей не дожили до старости после Днепростроя, в открытых подсчётах практически не отражалось — и эта «невидимая статистика» остаётся одной из самых болезненных тем больших строек той эпохи.

Ход строительства и крупная авария 1928 года

Строительство ДнепроГЭСа шло на фоне постоянного риска: масштаб, новые технологии, дефицит техники и кадров, огромные объёмы материалов — всё это делало аварии практически неизбежными.

За годы работ случались разные происшествия. Одна из самых известных аварий произошла весной 1928 года: обрушился забор из металлических шпунтов, и по стройке поползли слухи о диверсии. Позже выяснили, что причиной стало разворовывание крепёжных тросов. Через 18 дней шпунты восстановили, и при этом работы, по словам очевидцев, не останавливались ни на час. Не прекращался и оборот рабочей силы: только за 1932 год на стройку приняли около 90 тысяч человек, а уволили — порядка 60 тысяч.

Открытие станции и цена индустриального рывка

Торжественное открытие ДнепроГЭСа назначили на 1 октября 1932 года. Ожидали приезд руководителя государства Иосифа Сталина, но в итоге дату, по распространённому рассказу, сдвинули и приурочили к дню рождения начальника строительства — 10 октября. На пуск приехали Михаил Калинин, Серго Орджоникидзе, Влас Станислав Косиор, а также иностранные гости, включая французского писателя Анри Барбюса. В воспоминаниях очевидцев эти дни описаны как редкое для эпохи изобилие: банкеты на обоих берегах, столы с закуской в конторах отделов, атмосфера «всеобщего праздника», где рядом могли сидеть люди совершенно разного статуса и происхождения.

На фото: приглашение на открытие ДнепроГЭСа, агитплакат и толпы людей на демонстрации

Американский консультант Хью Томпсон вспоминал момент запуска первого тока как эмоциональную кульминацию всей работы. Он говорил, что, когда монтаж машин был завершён, Винтер подошёл к рубильнику, а сам Томпсон произнёс фразу про «суп», как символ готовности общего дела. Винтер, по этому воспоминанию, не скрывал слёз, а участники события обнялись и расцеловались — «по русскому обычаю».

Но за праздничными днями стояла и другая сторона. Вокруг ДнепроГЭСа годами обсуждают, какой ценой собирались деньги и ресурсы, чем расплачивались за оборудование, что происходило с продовольствием и каким был человеческий износ. Отдельно звучат оценки о «колоссальной стоимости» проекта, которые в разных источниках называются по-разному. Здесь важно понимать: точные сопоставления с «нынешними ценами» всегда условны и зависят от методики расчёта, но в любом случае масштаб затрат был огромным, а выбор приоритетов — жёстким и бесповоротным.

Интересный факт

Для многих крупных гидростроек XX века характерна одна общая деталь: их создавали не только как источники энергии, но и как «витрины» государства. Поэтому рядом с расчётами по мощности и судоходству почти всегда шли споры о внешнем облике, символике и эффекте, который сооружение должно производить на людей.

Взрыв 1941 года и утраченная плотина

В 1941 году, во время отступления Красной армии, ДнепроГЭС пришлось взорвать. В некоторых буклетах утверждается, что при взрыве погибли исключительно гитлеровцы. Однако в таком изложении обычно «теряется» вопрос о гражданском населении, жившем ниже по течению Днепра: если разрушение 60-метровой плотины было неизбежным, логично ожидать, что людей должны были заранее предупредить — но в популярных пересказах это, как правило, либо не уточняется, либо подается слишком однозначно.

Восстановление после войны: бетон, кирка и женские бригады

Решение о восстановлении ДнепроГЭСа приняли в начале 1944 года. Первым делом предстояло расчистить завалы — их массу оценивали примерно в четверть миллиона тонн раздробленного бетона. Инструменты оставались простыми: кирка и лопата. Тем не менее уже 7 июля 1944 года в разрушенную плотину уложили первый кубометр бетона.

И опять — тяжелейшая, почти «ручная» работа. Бетон месили ногами, а на стройке преимущественно работали женщины. Рабочий день тянулся по 12–15 часов, выходных не было. По воспоминаниям, бригада из 15 девчат могла уложить за смену до двухсот кубометров бетона. Бывший бригадир бетонщиц Полина Павловна Шило вспоминала: «Мы как бетонщицы получали в день по 1 кг хлеба. Это больше, чем получали, скажем, подсобные рабочие, но работа же очень тяжелая была. А еще карточки нам выдавали, которые мы отоваривали сухим пайком. Ни сахара, ни мяса, конечно, не было. На работу еще привозили горячее — какую-то баланду. Вот и все питание. Зарплату еще получали, копейки какие-то. Но купить на них ничего мы не могли. В магазине ничего не было, а на базаре дорого».

Очередной датой рождения ДнепроГЭСа стало 3 марта 1947 года — в этот день запустили первый гидроагрегат станции мощностью 72 МВт.

ДнепроГЭС в конце XX века: модернизация, компромиссы и «женские имена»

В завершение стоит рассказать, в каком состоянии находился ДнепроГЭС в сравнительно недавнее время.

В 80-х годах турбины ДнепроГЭСа начали разваливаться. Как и положено, подготовили проект модернизации, который предполагал полную замену оборудования: турбин, генераторов, металлоконструкций, плотинных кранов. По замыслу мощность станции должна была вырасти с 650 до 800 МВт. Но пока проект согласовывали, СССР прекратил свое существование, и модернизацию пришлось отложить.

К работам вернулись лишь в 1997 году — и то частично. От прежнего масштаба модернизации отказались, выбрав более экономичный сценарий: заменили турбины, трансформаторы оставили старые, генераторы тоже. Любопытная деталь: на этот раз закупили французские турбины и, по рассказам, позаимствовали у инженеров традицию называть агрегаты женскими именами. Так на ДнепроГЭСе появились «Надежда», «Людмила», «Виктория» и реконструированная «Валентина».

Фото ДнепроГЭСа днем

Фото ДнепроГЭСа ночью

Вопросы безопасности: скорость на мосту, трещины и тревожные версии

В настоящее время действует ограничение скорости движения по мосту — 30 км/ч. К такому решению пришли после вердикта ученых столичного института «Проектстальконструкция»: по итогам экспертизы бетонного гидроисполина они заявили, что часть автоперехода находится в предаварийном состоянии. Между тем именно по этим полосам плотины движутся троллейбусы и большегрузные автомобили.

Со временем у жителей города появлялось все больше поводов тревожиться о дальнейшей судьбе «гордости советской электрификации». ДнепроГЭС (в тексте встречается формулировка «77-летний») все чаще, по этим описаниям, преподносит неприятные сюрпризы. В его бетонном теле время от времени появляются трещины — и это в любом случае выглядит как сигнал о том, что сооружение требует внимания и регулярного контроля.

Одно из наиболее резонансных утверждений приписывают ученым Днепропетровского Национального горного университета: якобы геологи «по косвенным признакам» определили, что под ДнепроГЭСом может находиться геологический разлом. Из этого делался вывод об угрозе разрушения плотины при движении земной коры. В некоторых пересказах последствия описывают крайне драматично, вплоть до упоминания того, что ниже по течению находится Запорожская АЭС, а значит, любые аварийные сценарии вызывают особую тревогу. В таких ситуациях важно отделять подтвержденные факты от предположений: формулировка «по косвенным признакам» сама по себе означает, что речь может идти о гипотезе, требующей проверки, а не о доказанном выводе.

При этом местные специалисты и представители эксплуатационных служб заявляли, что следят за состоянием объекта, а власти — что намерены перестраховаться и привлечь украинских и иностранных экспертов, чтобы точно установить: есть ли разлом под плотиной. Пока веских доказательств тектонического разлома под плотиной не было, запорожские власти просили «не создавать бурю в стакане» и не пугать людей без достаточных оснований.

По словам директора ДнепроГЭСа, плотина гидроэлектростанции отвечает всем эксплуатационным требованиям. Межведомственная комиссия допускала ее к эксплуатации с оценкой «нормальное состояние». Утверждалось, что станция работает в проектных режимах, поддерживая экологические, технологические и судоходные нормы. Начальник управления Государственной инспекции гражданской защиты и техногенной безопасности Главного управления МЧС Украины в Запорожской области Евгений Соловьев отмечал, что объект относится к перечню техногенноопасных, поэтому разработаны планы ликвидации чрезвычайных ситуаций. «Но, как свидетельствуют расчеты, даже в самом неблагоприятном случае авария на гидросооружении не вызовет затопления Запорожской атомной электростанции, расположенной ниже по течению Днепра. Согласно проекту, АЭС сооружена на возвышенности», — говорилось в этих комментариях.

Стоит ли полностью полагаться на слова чиновников, я не берусь решать — особенно с учетом того, что крупные аварии на гидрообъектах (вроде Саяно-Шушенской ГЭС) в свое время показали, насколько важно не успокаиваться формулировками «в целом нормально», а регулярно подтверждать безопасность объективными обследованиями. В описаниях также звучало, что проблемной является прежде всего проезжая часть плотины, и ее разрушение не означает автоматического разрушения всей дамбы. Но в любом случае нужны средства и на ремонт автоперехода, и на строительство новых мостов, чтобы разгрузить движение по плотине.

Откуда взята информация и почему важны свидетельства очевидцев

На удивление, материала по истории строительства ДнепроГЭСа в открытых источниках не так много. Если тема действительно интересна, то особенно ценными становятся свидетельства очевидцев — то, как они фиксировали быт, организацию работ и атмосферу стройки.

В дополнение приведу выдержки из дневника участника строительства плотины — Бориса Вейде.

Материал, предлагаемый читателям, написан «по мотивам» дневниковых записей Бориса Вейде, который участвовал в великой стройке от начала и до конца, пройдя путь от рабочего до солидного уровня «кадровика». После завершения строительства в Запорожье он был переведен в Пермь на сооружение Камской ГЭС, где продолжал вести дневники. Свои записи и фотоальбом Борис Вейде оставил сыну Феликсу (недавно умершему), который жил в Ивано-Франковске. Понимая значение документов, Феликс передал их в Запорожье своему другу Арику Печерице. Тот и разрешил корреспонденту «ФАКТОВ» ознакомиться с дневниками.

Дневник Бориса Вейде: бытовая правда большой стройки

«Чтобы получить должность, нужна была протекция»

Проработав более четырех лет на Запорожском авторемонтном заводе, в сентябре 1927 года Борис Вейде ушел на строительство гидростанции. Он пишет: «На территории колонии Кичкас, куда я пришел устраиваться на работу, моим глазам предстала такая картина: бараки, палатки, сотни людей, подвод, тачанок, дымящиеся костры. „Учрабсила“ находилась в помещении бывшей часовни на холме. Три дня ходил я по многочисленным отделам Днепростроя, но безуспешно. Надо было иметь протекцию, чтобы получить какую-нибудь работу в аппарате. У меня не было протекции, поэтому я поступил каменоломом в земельно-скальный отдел. Вручную мы кололи гранит на берегу Днепра. Норму на 2 рубля 50 копеек в день я выполнял. Возвращался домой в Запорожье пешком за шесть километров. Здорово уставал. Вскоре перевелся рабочим железнодорожных путей. Это была более осмысленная работа, и ее результаты мы видели ежедневно. Здесь я проработал месяц».

Постройком гидротехнического отдела начал выпускать стенгазету «Плотина», Вейде был и корреспондентом, и оформителем. Инициативного рабочего заметили и перевели в контору земельно-скального отдела. «В конторе бытовали патриархальные дореволюционные нравы, — пишет Борис Вейде. — Начальник отдела А.В. Будасси, отличный инженер по строительству дорог, свою команду привез с собой. Все пронизывала атмосфера угодничества, подхалимажа, протекционизма. На работу сюда принимали только „своих“. Гидротехническим отделом руководили опытные инженеры-гидротехники Г.С. Веселаго и Ф.С. Салов. На стройке говорили, что оба они — сыновья царских адмиралов. В аппарате работали надменные Александров, Партельман, Берг, Растопчина — недобитые аристократы (Растопчина — бывшая графиня). На местных жителей они смотрели, как на туземцев. Коммунистов в конторе было очень мало, и их иронически называли „товарищами“. Было похоже, что я попал в дореволюционное царское учреждение».

Борис Вейде описал и банкет, организованный как-то в медсанчасти Днепростроя: «В углу большого зала горит лампадка перед иконой святого Николая. На противоположной стороне — портреты Николая II и его супруги. Посередине комнаты — роскошно сервированный стол. Масса дорогих вин и закусок. Вокруг стола — гости в костюмах 1915 года, дамы в шелках и бриллиантах. Сплошное столбовое дворянство. Выпили, пропели „Боже, царя храни“. Как будто и не было революции 1917 года. Однако этот тайный банкет, со слов очевидцев, стал известен широким массам».

«В бараках процветали пьянство и воровство»

Вейде фиксирует, что размах строительства поражал: в марте, когда стройка только начиналась, работало всего 650 человек, а к ноябрю 1927 года, когда состоялась официальная закладка Днепровской ГЭС, трудилось уже более 10 тысяч. Торжественный митинг по поводу закладки станции состоялся 7 ноября 1927 года, в годовщину Октябрьской революции. На нем присутствовали члены украинского правительства. Чугунную мемориальную доску с текстом на русском и украинском языках забетонировали на месте будущей станции. К концу года задымили трубы временной тепловой станции, поднялось бетонное здание управления Днепростроя, железные дороги прорезали окрестные холмы. 

Механизмов было мало, хотя строительство Днепровской ГЭС считалось самым механизированным. Земляные работы в основном выполнялись вручную — грабарями и землекопами, с помощью лопаты, грабарки и тысяч лошадей. Народ на стройке, как записывал Вейде, был разный: бывшие заключенные, бандиты, петлюровцы, воры всех мастей, бывшие белые офицеры, контрабандисты, священники, спекулянты, кулаки, сектанты, участники мятежей, аристократы.

Все рабочие жили в темных бараках. Бригады пополнялись так стремительно, что не успевали строить новые бараки. Появились женщины, отмечает автор записок. Наряду с подготовительными работами по возведению гидростанции развернулось строительство жилья. На правом и левом берегах Днепра заложили сразу несколько поселков для семейных и холостяков: Земельный, Мельничный, 159-й версты. Специалисты, приехавшие из Соединенных Штатов, жили отдельно в специально выстроенных для них в американском стиле коттеджах, с гаражами и площадками для тенниса. Для них был открыт магазин "Торгсин". 

Руководили стройкой специалисты высокого класса. Многие из них прошли Волховстрой: Гарин, Шредер, Иванов, Марков, Васильев. Главным инженером был крупный ученый в области энергетики, участник составления плана ГОЭЛРО Веденеев, начальником Днепростроя — Винтер, инженер и ученый в области строительства и эксплуатации электростанций и энергосистем, волевой, целеустремленный человек.

Говоря о рабочих и руководителях, Вейде отмечает, что стройной системы оформления кадров не было: потребность в рабочей силе была огромной, поэтому брали кого попало. Многие шли, чтобы получить рабочий номер и поселиться в бараке. Приехало и немало крестьян. Биржа труда не брала их на учет из-за отсутствия документов (паспортов у крестьян тогда не было). В результате появилось много липовых справок, с которыми в бригады попадали воры и беспризорные. Они мешали работать честным людям. Процветали пьянство и воровство. По ночам милиция производила облавы. Тех, кто попался, вывозили километров за сорок от стройки и оставляли.

Особый контингент на стройке составляли грабари — рабочие, выполнявшие земляные работы. Они нигде не оформлялись, отказывались жить в бараках и селились без документов в землянках и мазанках на левом берегу, в поселке "Кавказ". Однажды милиция задержала двух строителей, у которых были найдены два больших чемодана, набитые печатями и штампами. Оказалось, задержанные представляли целую группу изготовителей фальшивых документов. Так была раскрыта тайна поселка грабарей. Но была еще одна большая беда, фиксирует Борис Вейде, — кулачество.

Кулаки, пишет автор дневника, шли "в народ", читали рабочим газеты и, как бы между прочим, роняли фразы: "Днепрострой — это выдумка большевиков", "За все, что берут за границей, платят украинской пшеницей, а если селяне не захотят давать свой хлеб, то и строительству конец" и так далее. Эти нашептывания влияли на настроения в рабочей среде. Особенно верили кулацким наговорам, когда на стройке случались аварии. Одна из крупных аварий произошла весной 1928 года: упал металлический шпунт перемычек правого берега. Пошли слухи о задержке строительства, о том, что "всему конец". Когда выяснилось, что причина аварии — кража врагами социализма тросов крепления, строители с неслыханным энтузиазмом взялись за работу и на 18-й день поставили шпунты на место. Стройка ни на один день не была отсрочена.

В результате кадровой чистки с работы сняли сотни человек, "чуждых великому всенародному строительству".

В Украину на Днепрострой двинулись также бывшие князья, помещики и офицеры. Устроиться на работу им помогали родственные связи со специалистами стройки. Все отделы и подотделы заполнили вельможные родственники, с возмущением отмечает Вейде. В апреле 1929 года "Правда" опубликовала указание партийных органов о чистке советского аппарата от морально разложившихся бюрократов, саботажников, взяточников, вредителей, подкулачников. Было указано заменять их новыми кадрами и готовить выдвиженцев из передовых работников.

При этом пролетарское происхождение и партийность не являлись страховкой от чистки. На стройке случались необъяснимые аварии поездов, грубейший бюрократизм в отделах и прочее. Шли разговоры о подкопах под склад взрывчатых веществ на правом берегу.

В июне 1929 года на Днепрострой прибыла комиссия "по чистке" под руководством Беленького. Во всех крупных отделах оперативно создали ячейки содействия этой комиссии, в одну из них вошел и автор дневника Борис Вейде. Работа "по чистке" была сложной, потому что надо было "проверять и перепроверять", писал Вейде. Но с помощью рабочих, которые следили за происходящим с большим интересом и всячески помогали, "было выявлено много негодных работников, целая галерея вредителей и паразитов, чуждых этому великому всенародному строительству". Обнаружили ряд лиц, скрывавшихся под маской участников строительства. Скажем, заведующий материальным складом Тупиков оказался в прошлом полковником армии Деникина, кладовщик Архипов — бывшим жандармом, руководитель медсанотдела Щегольская — женой адвоката Керенского, бежавшего в Польшу, заместитель начальника материального отдела Розенштейн — меньшевиком, спекулянтом валютой в период голода, а помощник бухгалтера Хоруженко — петлюровцем. В ходе чистки сняли с работы 233 человека, многих переместили по должности. Результатом "чистки" стало и создание отдела найма и увольнения, в который на должность заведующего учетом перевели Вейде.

Борис Александрович подробно рассказывает, как в течение трех месяцев четверо сотрудников отдела кропотливо просматривали тысячи списков рабочих, приводя в порядок запутанную и запущенную систему кадрового учета. В результате любую справку о каждом работнике стройки можно было выдать за пять минут. Однако на этом "чистка" не закончилась. "Перетряхивали" каждого работника: посылали письменные запросы на места прежней работы, жительства, в архивы. Так обнаружилось еще много "бывших", а ныне тихих, исполнительных, внешне скромных сотрудников. Кого-то после этого арестовали, кого-то сняли с работы. В мае 1932 года в отделе найма был задержан совершенно безобидный с виду Леонтий Бычек. Сопротивлялся он отчаянно, даже вытащил из голенища длинный нож, каким режут свиней. Его насилу скрутили и обезоружили. У Бычека оказались липовые документы на бланках сельсовета и серебряные часы с надписью: "Вахмистру Бычеку за верную службу. Николай II". Бычека арестовали.

Движение рабочих кадров на Днепрострое было огромным. Только в 1932 году приняли более 90 тысяч человек, а уволили 60 тысяч.

«Огромные массы бетона уплотняли ногами»

Бородатые мужики в лаптях, молодежь со значками КИМа (коммунистический интернационал молодежи) на косоворотках, мужчины и женщины показывали чудеса самоотверженности и неутомимости, удивляя даже американцев. В течение 1929 года предстояло уложить громадное количество бетона в левом протоке — 106 тысяч кубометров. Если бы это не удалось, стройка потеряла бы целый год. Представители немецкой консультации заявили: можно уложить максимум 75-80 тысяч кубометров. Американцы считали, что люди не в состоянии перейти на трехсменную укладку бетона. Но главный инженер Веденеев, которого поддержал весь коллектив строителей, приступил к выполнению своего плана. Работа в три смены была налажена, программа бетонирования выполнена досрочно. 

В то время не было механизмов по укладке бетона. Массы бетона уплотняли ногами. Этим тяжелым трудом занимались в основном женщины. В 1930 году нужно было уложить 500 тысяч кубометров бетона. На это мобилизовали весь коллектив. На стройке часто бывали выездные редакции "Правды" и "Коммуниста".

Для "завоевания" среднего протока реки потребовалось 800 каменоломов. Их не было. Механизмы оказались под угрозой бездействия. Могло промыть перемычки. Был создан штаб по ликвидации прорыва, объявлен сбор добровольцев. На помощь пришли рабочие запорожских заводов, студенты, крестьяне, чекисты, партработники. Многие ежедневно отрабатывали по четыре часа после основной смены. Закончив уборку камня в котловане, каждый мог получить в столовой тарелку пшенной каши с салом (хлеба не было). Американцы, стоя на площадке у спуска в котлован, изумлялись невиданному энтузиазму людей и однажды, следуя всеобщему порыву, спустились в котлован и сами отработали традиционные четыре часа.

К середине мая 1931 года все бычки плотины были построены до верха. Проложенные по ним с обоих берегов железнодорожные пути сомкнулись. В это же время на правом берегу шел монтаж турбин в машинном зале. В строительстве было задействовано много кранов, дерриков, паровозов, сложных механизмов камнедробильного и бетонных заводов. Впервые в стране начал работать экскаватор по разработке скалы. Широкое распространение получили автогенная резка и сварка, электросварка, электростыковые аппараты для стыковки арматуры и другие механизмы, пишет Борис Вейде в своем дневнике.

Для ликвидации дефицита кадров организовали много разных курсов и школ. Были созданы рабфак и два института — строительный и энергетический. Школы, курсы, институты трудящиеся посещали в основном без отрыва от производства. "Как-то в "Правде" за 2 августа 1932 года мне попалось высказывание Бернарда Шоу: "Все, что пишут буржуазные газеты о СССР — вранье, вранье и еще раз вранье", — пишет Вейде. И дальше рассуждает о том, что заграничным трепачам и болтунам неведомо, что на Днепрострое создана школа новых методов организации работ крупного строительства, что, кроме крупнейшей ГЭС, в степи вырастает комплекс современных металлургических предприятий.

Пуск станции и финальные эпизоды дневника

По рекомендации Сталина, пуск ГЭС приурочили ко дню рождения начальника Днепростроя.

Утром 28 марта 1932 года ударниками Днепростроя последняя бадья бетона была привезена с завода и уложена в гребенку плотины. Перед наполнением водохранилища оказалось, что между 32-й и 33-й бычками плотины, на 30 метров ниже бетонной кладки — гнилая скала. Это могло вызвать усиленную фильтрацию и гибель плотины. Возникла опасность задержки подъема воды в водохранилище. Американцы предлагали одно, немцы — другое. Инженер Росинский прогнал иностранцев с площадки и принял предложение бурить площадку и скалу до материка, а затем нагнетать туда цемент под давлением. Так и сделали. Достигнув скалы, вогнали в нее 60 вагонов лучшего новороссийского цемента и навек ликвидировали плавун.

10 октября 1932 года состоялся митинг по случаю пуска ДнепроГЭС. Прибыло 118 представителей прессы, из них 36 зарубежных. На пусковой площадке толпились тысячи делегатов крупнейших фабрик и заводов Союза, колхозники, представители советской общественности, иностранные гости. Присутствовали также партийные вожди: Орджоникидзе, Калинин, Косиор, Чубарь. Вот как описывает Вейде продолжение торжеств: 

"Два дня шли банкеты в ресторанах правого и левого берега. Был богатый выбор блюд, были и вина из подвалов Массандры. Демократия была полная: рядом с прославленным комбригом сидел рядовой колхозник, с академиком чокался монтажник. М.И. Калинин сидел во главе стола. В конторах отделов стояли столы с водкой, мясом, хлебом. Любой мог выпить, закусить по своему вкусу и потребностям. А затем в клубе на правом берегу в дружеской обстановке, без помпезности Калинин вручил ордена многим руководителям стройки и передовым работникам. Вручение наград Калинин сопровождал народными присказками и прибаутками. Например, вручая А.Г. Штумпфу грамоту о присвоении ему звания инженера-механика, он сказал: "Ну, вот, не учившись, в люди вышел!". Он был подкупающе прост".

Далее в дневнике идет речь об окончании работ по судоходному шлюзу. Первый пароход по нему — "Софья Перовская" — прошел 1 мая 1933 года. К тому, что рассказал Вейде, стоит добавить: пуск Днепрогэса мог состояться на месяц-полтора раньше. Сталин, которого пригласили присутствовать на событии, ответил, что очень занят. И посоветовал совместить пуск станции с днем рождения начальника Днепростроя. А родился Александра Винтер 10 октября 1878 года.