История ДнепроГЭС: строительство и мифы

ДнепроГЭС строили с таким размахом, что даже спустя почти сто лет эта стройка не вписывается ни в одну привычную рамку. Не просто плотина и машинный зал — за этим объектом стоят десятки тысяч людей, споры о масштабе и символике, взрыв в 1941-м и восстановление руками женских бригад. История станции куда сложнее, чем парадный снимок с открытия.

ДнепроГЭС, Днепровская гидроэлектростанция, — один из ключевых объектов Днепровского каскада. Станция расположена в Запорожье, ниже исторических днепровских порогов, и входит в структуру компании «Укргидроэнерго».

На фоне крупнейших мировых станций её показатели выглядят скромно. Китайская ГЭС «Три ущелья» считается одной из самых мощных в мире, американская плотина Гувера, запущенная в 1936 году, давно стала инженерной достопримечательностью. Но ДнепроГЭС — объект иного рода. Для одних это памятник эпохи, для других — просто рабочая станция. Восторг, с которым её встречали в 1932 году, давно сменился привычкой.

Первые проекты и церковное письмо против плотины

Вокруг ранней истории ДнепроГЭСа сложилось немало легенд. По одной из них, инженер Генрих Графтио ещё в 1905 году составил проект станции на Днепре, который якобы дошёл до Николая II, но поддержки не получил.

Куда конкретнее выглядит другой документ: в 1913 году епископ Самарский и Ставропольский Симеон в письме к графу Орлову-Давыдову называл инженерные замыслы о плотине «крамолой». В письме звучала тревога о землях, кладбищах, храмах и старых устоях, которые неизбежно уйдут под воду. Это не было просто консерватизмом — большие гидростройки действительно означали затопление целых территорий вместе с погостами и часовнями. Для людей начала двадцатого века это было не абстрактной «ценой прогресса», а вполне ощутимым кощунством.

Ранний проект Графтио предусматривал несколько последовательных плотин с меньшей площадью затопления. Но вскоре наступила другая эпоха — и масштаб решений изменился радикально.

План ГОЭЛРО: рождение идеи гиганта

В 1920 году Глеб Кржижановский возглавил комиссию по разработке плана ГОЭЛРО — первой государственной программы электрификации страны. Программу рассчитывали на 10–15 лет: предполагалось построить десятки районных электростанций суммарной мощностью около 1,75 миллиона киловатт, в том числе несколько гидростанций.

В первоначальных расчётах станция масштаба ДнепроГЭСа не была обязательным пунктом. Вопрос о том, когда именно возникло решение возводить одну гигантскую плотину — вместо нескольких меньших, — до сих пор остаётся предметом споров. Именно вокруг этого перехода от «плана» к «символу» и сложилось большинство легенд.

Заседание политбюро: что решалось на самом деле

В позднейших описаниях часто воспроизводится красивая сцена: зимой 1927 года на заседании политбюро ВКП(б) решали судьбу строительства. По популярной версии, спор шёл лишь об одном — строить своими силами или привлекать иностранцев. Когда Сталин обратился к строителям с вопросом, начальник строительства Шатурской ГРЭС Александр Винтер якобы ответил: «Нужно строить самим». Дискуссия закончилась.

История эффектная, но неполная. На ДнепроГЭСе в итоге использовалось зарубежное оборудование, а американский инженер Хью Купер работал шеф-консультантом и был отмечен советской наградой. Так что спор, скорее всего, касался не принципа, а конкретики — какую часть работ передавать иностранным подрядчикам и где закупать турбины.

Примечательна и другая деталь: в пересказах этой истории чаще ссылаются на Винтера — организатора строительства, — а не на Генриха Графтио, автора инженерных концепций. Между тем Графтио был заметной фигурой своего времени, известной в том числе работами по электрификации железных дорог.

Одна плотина вместо трёх: чей проект победил

Если убрать легендарный флёр, суть дискуссии сводилась к конкретному инженерному выбору: строить несколько плотин — или одну, но огромную. Графтио отстаивал вариант последовательных сооружений. Победил проект одного мощного узла — его автором считается ученик Графтио Иван Александров, назначенный главным инженером Днепростроя. Руководить строительством поставили Александра Винтера.

Любопытно, что в описаниях той дискуссии встречается и такое соображение: вариант Графтио обещал на треть больше электроэнергии, мог обойтись дешевле и требовал меньшей площади затопления. Тогда выходит, что победа «одного гиганта» объяснялась не только инженерным расчётом, но и стремлением создать объект, который производит впечатление. К тому, как станция будет выглядеть снаружи, относились весьма внимательно — как к витрине эпохи.

Архитектура: конструктивизм с каменным фасадом

В туристических буклетах ДнепроГЭС нередко называют архитектурным шедевром и связывают его облик с именем Виктора Веснина — одного из ведущих представителей советского конструктивизма. Если смотреть строго, длинный симметричный фасад из рустованного камня — скорее компромисс между конструктивистской логикой и «монументальной» эстетикой, которую предпочитала власть.

По имеющимся сведениям, Хью Купер резко критиковал один из вариантов проекта. Комиссия под руководством Авеля Енукидзе в итоге остановилась на проекте Веснина, однако в ходе реализации внесла коррективы — в том числе каменную облицовку, которая в ту эпоху считалась признаком основательности и долговечности.

Первые дни стройки: бытовая революция на берегу

8 марта 1927 года первые строители прибыли в Запорожье. Уже через неделю на правобережной скале Любви, где позднее разместился машинный зал, подняли красное полотнище с надписью «Днепрострой начат!».

Александр Винтер начал с бытовых вопросов — и это было не мелочью, а условием выживания всей стройки. На правом берегу возвели общественную столовую на восемь тысяч обедов в день, оборудование для которой закупили в Германии. К 1928 году на обоих берегах выросли рабочие посёлки: сотни домов, бараки, общежития, амбулатория, фильтрационная и пожарная станции, два театра, школа, детский сад.

Винтера описывают как человека прямого и требовательного: он проверял всё лично, придирался к деталям и не терпел беспорядка. Отдельной темой стала борьба с пьянством. Когда рабочие начали ездить за водкой в окрестные сёла, Винтер направил телеграмму в правительство Украинской ССР с просьбой ограничить торговлю алкоголем во всём районе.

Кто строил и какой ценой

В описаниях ДнепроГЭСа нередко подчёркивают, что к строительству не привлекались заключённые. Но это не означало свободы выбора для большинства рабочих: дисциплина была жёсткой, а положение многих людей — зависимым. В ноябре 1927 года на стройке трудилось около 13 тысяч человек, к октябрю 1931-го — порядка 43 тысяч, а к 1932 году счёт шёл уже о 63 тысячах, не считая семей. Бытовые условия для такой массы людей становились всё тяжелее.

Бетон месили ногами — круглый год, в три смены. Иностранные консультанты, по воспоминаниям очевидцев, заключали пари о том, сколько человек выдержит такую работу. Для сравнения: на строительстве плотины Гувера, где механизация была значительно выше, официально зафиксированы десятки погибших. Сколько людей подорвали здоровье на Днепрострое — в открытых документах не отражалось. Эта «невидимая статистика» по-прежнему остаётся одной из самых болезненных тем больших строек той эпохи.

Ход строительства и авария 1928 года

Строительство шло в условиях постоянного риска: новые технологии, нехватка техники, огромные объёмы материалов — всё это делало происшествия практически неизбежными.

Весной 1928 года обрушился забор из металлических шпунтов на правом берегу. По стройке поползли слухи о диверсии. Расследование установило прозаичную причину: кто-то похитил крепёжные тросы. Через 18 дней шпунты восстановили — работы при этом не прекращались ни на час. Только за 1932 год на стройку приняли около 90 тысяч человек, а уволили — порядка 60 тысяч: текучесть кадров была колоссальной.

Открытие станции в 1932 году

Торжественный пуск ДнепроГЭСа был намечен на 1 октября 1932 года, однако дату сдвинули. По распространённой версии, Сталин, которого пригласили на событие, ответил, что очень занят, и предложил приурочить пуск ко дню рождения начальника строительства. Александр Винтер родился 10 октября 1878 года — эту дату и выбрали.

На открытие прибыли Михаил Калинин, Серго Орджоникидзе, Влас Косиор, а также иностранные гости, в том числе французский писатель Анри Барбюс. По воспоминаниям участников, два дня шли банкеты на обоих берегах: столы с закуской стояли даже в конторах отделов, рядом сидели люди самого разного положения — комбриги и колхозники, академики и монтажники.

На фото — приглашение на открытие, агитационный плакат и участники демонстрации:

Американский консультант Хью Томпсон вспоминал момент включения первого агрегата как эмоциональную кульминацию всей совместной работы. По его словам, Винтер не скрывал слёз — участники события обнялись и расцеловались.

За праздником стояла и другая сторона. Вопросы о том, какой ценой собирались ресурсы на строительство и чем расплачивались за импортное оборудование, звучали ещё при жизни очевидцев. Точные сопоставления стоимости с нынешними ценами всегда условны, но масштаб затрат и жёсткость приоритетов не вызывают сомнений.

Взрыв 1941 года

В августе 1941 года, во время отступления, советские войска взорвали плотину ДнепроГЭСа. В некоторых источниках утверждалось, что жертвами взрыва стали исключительно наступавшие немецкие части. Однако вопрос о гражданском населении, жившем ниже по течению, в подобных изложениях, как правило, либо обходился стороной, либо оставался без ответа. Разрушение плотины высотой более 60 метров неизбежно должно было затронуть людей на берегах — и это обстоятельство по сей день остаётся предметом исторических исследований.

Восстановление после войны: кирка, лопата и женские бригады

Решение о восстановлении ДнепроГЭСа приняли в начале 1944 года. Сначала предстояло разобрать завалы — около четверти миллиона тонн раздробленного бетона. Инструменты оставались прежними: кирка и лопата. 7 июля 1944 года в разрушенную плотину уложили первый кубометр нового бетона.

Работа снова велась вручную. Бетон месили ногами, рабочий день длился по 12–15 часов без выходных. Большинство рабочих составляли женщины. Бригада из пятнадцати человек могла уложить за смену до двухсот кубометров бетона.

Бывший бригадир бетонщиц Полина Павловна Шило вспоминала: бетонщицы получали по килограмму хлеба в день — больше, чем подсобные рабочие, но работа была изнурительной. Из еды — сухой паёк по карточкам и горячая баланда, которую привозили прямо на объект. Зарплата была, но купить на неё было нечего: в магазинах пусто, на базаре — дорого.

3 марта 1947 года запустили первый восстановленный гидроагрегат мощностью 72 МВт.

Модернизация в конце XX века и «именные» турбины

В 1980-е годы турбины ДнепроГЭСа начали выходить из строя. Был подготовлен масштабный проект модернизации — полная замена турбин, генераторов, металлоконструкций и кранового оборудования с увеличением мощности станции с 650 до 800 МВт. Пока проект согласовывали, распался Советский Союз, и работы отложили.

К модернизации вернулись лишь в 1997 году, но в урезанном варианте: заменили турбины, трансформаторы и генераторы оставили прежние. Турбины закупили во Франции — и вместе с ними переняли традицию давать агрегатам женские имена. Так на ДнепроГЭСе появились «Надежда», «Людмила», «Виктория» и «Валентина».

Вопросы безопасности: трещины, мост и спор о разломе

На мосту через плотину долгое время действовало ограничение скорости в 30 км/ч — оно было введено после экспертного заключения о предаварийном состоянии части автоперехода. При этом по плотине продолжали ходить троллейбусы и проезжали грузовики.

Периодически в бетонном теле плотины появлялись трещины — сигнал о том, что сооружение требует постоянного контроля. Особый резонанс получило заявление учёных Днепропетровского Национального горного университета о возможном геологическом разломе под основанием ДнепроГЭСа. Из этого делались драматические выводы — тем более что ниже по течению находится Запорожская АЭС. Однако важно разграничивать: формулировка «по косвенным признакам» означает гипотезу, которую ещё предстоит проверить, а не доказанный факт.

Официальные представители станции заявляли, что плотина соответствует всем эксплуатационным требованиям и работает в проектных режимах. Межведомственная комиссия оценивала её состояние как нормальное. Представители МЧС Украины указывали, что даже в самом неблагоприятном сценарии авария на гидросооружении не вызовет затопления Запорожской АЭС: станция возведена на возвышенности.

Опыт крупных гидроаварий — в частности, катастрофы на Саяно-Шушенской ГЭС в 2009 году — показывает, что официальные заверения о нормальном состоянии объекта не заменяют регулярных независимых обследований. Проезжая часть плотины и тело самой дамбы — разные конструкции, и проблемы с мостом не означают угрозы для всего сооружения. Но ремонт автоперехода и разгрузка движения через плотину оставались открытыми вопросами.

Дневник Бориса Вейде: бытовая правда Днепростроя

Документальных свидетельств о строительстве ДнепроГЭСа сохранилось меньше, чем можно ожидать от такой стройки. Особую ценность представляют личные записки очевидцев — они фиксируют то, что не попадало в официальные отчёты.

Один из таких источников — дневник Бориса Вейде, рабочего и впоследствии кадровика Днепростроя, который прошёл путь от каменолома до руководителя учётного отдела. После окончания строительства он был переведён на Камскую ГЭС в Пермь, где продолжал вести записи. Дневники и фотоальбом Вейде сохранил его сын Феликс, живший в Ивано-Франковске, а затем передал другу — Арику Печерице, который предоставил их для публикации корреспонденту «Фактов».

«Чтобы получить должность, нужна была протекция»

В сентябре 1927 года Борис Вейде пришёл на строительство с запорожского авторемонтного завода, где проработал более четырёх лет. Вот как он описывал своё первое впечатление: бараки, палатки, сотни людей, подводы, дымящиеся костры. Служба по трудоустройству размещалась в бывшей часовне на холме. Три дня Вейде обходил отделы Днепростроя — безрезультатно. Без протекции должности в аппарате не давали. Пришлось устроиться каменоломом в земельно-скальный отдел: вручную колоть гранит на берегу Днепра за 2 рубля 50 копеек в день. После смены — шесть километров пешком домой в Запорожье.

Инициативного рабочего заметили после того, как он начал выпускать стенгазету «Плотина» для постройкома гидротехнического отдела. Вейде перевели в контору земельно-скального отдела. Атмосферу там он описывал без прикрас: начальник привёз с собой «свою команду», всё пронизывал протекционизм, коммунистов в конторе было мало и их иронически называли «товарищами». Среди сотрудников встречались бывшие аристократы, которые, по словам Вейде, смотрели на местных жителей как на туземцев. «Было похоже, что я попал в дореволюционное царское учреждение», — резюмировал он.

Отдельного описания удостоился банкет, устроенный в медсанчасти Днепростроя: в углу горела лампада перед иконой, на противоположной стене висели портреты Николая II с супругой, гости сидели в костюмах образца 1915 года, пели «Боже, царя храни». «Как будто и не было революции 1917 года», — писал Вейде. По его словам, слухи об этом застолье быстро разошлись среди рабочих.

«В бараках процветали пьянство и воровство»

К ноябрю 1927 года, когда состоялась официальная закладка ДнепроГЭСа, на стройке трудилось уже более 10 тысяч человек — против 650 в марте того же года. Торжественный митинг прошёл 7 ноября, в годовщину революции: приехали члены украинского правительства, а чугунную мемориальную доску с текстом на двух языках забетонировали на месте будущей станции.

Механизмов не хватало. Земляные работы выполнялись вручную — лопатами, грабарками, с помощью тысяч лошадей. Контингент на стройке был пёстрым: бывшие заключённые, крестьяне без документов, бывшие белые офицеры, спекулянты, священники, сектанты. Все жили в бараках, которые не успевали строить по мере притока людей. По ночам милиция проводила облавы — задержанных вывозили за сорок километров от стройки.

Особую категорию составляли грабари — землекопы, работавшие без оформления и селившиеся в землянках левого берега. Однажды милиция задержала двух человек с чемоданами, набитыми печатями и штампами: оказалась целая мастерская по изготовлению поддельных документов.

Кулаки, по записям Вейде, вели целенаправленную агитацию среди рабочих — намекали, что стройка закончится провалом, что за всё иностранное оборудование расплачиваются украинским зерном. После аварии со шпунтами в 1928 году эти слухи усилились. Когда выяснилась истинная причина обрушения — похищенные крепёжные тросы — строители взялись за работу с удвоенной энергией и восстановили шпунты за 18 дней.

В 1929 году прошла масштабная «чистка» кадров. Комиссия под руководством Беленького проверила сотрудников всех крупных отделов. По её итогам с работы сняли 233 человека: среди уволенных оказались бывший полковник армии Деникина, бывший жандарм, меньшевик, спекулировавший валютой в период голода, и петлюровец. Отдельного внимания удостоился некий Леонтий Бычек — при задержании в 1932 году он достал из голенища нож, а в кармане оказались часы с гравировкой «Вахмистру Бычеку за верную службу. Николай II».

«Огромные массы бетона уплотняли ногами»

В 1929 году предстояло уложить в левом протоке 106 тысяч кубометров бетона. Немецкие консультанты считали реальным максимумом 75–80 тысяч. Американцы сомневались, что возможна трёхсменная укладка. Главный инженер Веденеев настоял на своём — работа в три смены была организована, и программа выполнена досрочно.

Механизмов для уплотнения бетона не было. Его месили ногами — этим занимались преимущественно женщины. Когда возник острый дефицит каменоломов для «завоевания» среднего протока реки, объявили сбор добровольцев. Откликнулись рабочие запорожских заводов, студенты, крестьяне, партийные работники. После четырёх часов работы в котловане каждый получал в столовой тарелку пшённой каши с салом. Американские консультанты, по словам Вейде, наблюдали происходящее с изумлением — а потом сами спустились в котлован и отработали наравне со всеми.

К середине мая 1931 года все быки плотины были возведены до верха, железнодорожные пути с обоих берегов сомкнулись. В машинном зале шёл монтаж турбин. Впервые в стране заработал экскаватор по разработке скалы, широко применялась электросварка и автогенная резка.

Параллельно разворачивалась учебная инфраструктура: курсы, рабфак, строительный и энергетический институты. Большинство рабочих совмещали учёбу с производством.

Пуск и два дня банкетов

28 марта 1932 года ударники Днепростроя уложили последнюю бадью бетона в гребёнку плотины. Перед заполнением водохранилища обнаружилась тревожная деталь: между двумя быками плотины на глубине 30 метров оказалась гнилая скала, грозившая усиленной фильтрацией. Иностранные специалисты предлагали разные решения. Инженер Росинский выпроводил всех с площадки и принял собственное решение: пробурить скалу до материка и закачать в неё цемент под давлением. В скалу вогнали 60 вагонов новороссийского цемента — угроза была устранена.

10 октября 1932 года состоялся торжественный митинг. Собрались тысячи делегатов с крупнейших предприятий страны, колхозники, иностранные гости — всего 118 представителей прессы, из них 36 зарубежных. Калинин вручал ордена и дипломы строителям — по воспоминаниям Вейде, делал это живо, с народными присказками. Рядовому монтажнику, не имевшему инженерного образования, но получившему диплом, он сказал: «Ну вот, не учившись — в люди вышел!».

Первый пароход прошёл по судоходному шлюзу 1 мая 1933 года. Он назывался «Софья Перовская».

Интересный факт

Традиция давать гидроагрегатам женские имена появилась не в России — её принято связывать с французскими и немецкими инженерными практиками. Когда в 1997 году ДнепроГЭС закупил французские турбины, вместе с оборудованием пришла и эта традиция. Любопытно, что имена для машин на Днепрострое выбирали неслучайно: «Надежда», «Виктория», «Людмила» — всё это имена реальных работниц, отличившихся в годы восстановления станции после Второй мировой войны.